Неточные совпадения
— Евгений Васильич, извините меня, но я позвала вас сюда не с тем, чтобы рассуждать об
учебниках. Мне хотелось возобновить наш вчерашний разговор. Вы ушли так внезапно… Вам не будет скучно?
— Pelouse et Frémy, «Notions générales», — отвечал Базаров. — Впрочем, можно вам также порекомендовать Ganot, «Traité élémentaire de physique expérimentalé». [Гано. Элементарный
учебник экспериментальной физики (фр.).] В этом сочинении рисунки отчетливее, и вообще этот
учебник…
Жена бесцеремонно прекратила музыку, заговорив с Верой Петровной о флигеле; они отошли прочь, а Спивак сел рядом с Климом и вступил в беседу с ним фразами из
учебника грамматики...
Он поехал по Саймскому каналу, побывал в Котке, Гельсингфорсе, Або и почти месяц приятно плутал «туда-сюда» по удивительной стране, до этого знакомой ему лишь из гимназического
учебника географии да по какой-то книжке, из которой в памяти уцелела фраза...
— Прочти «Гигиену брака», есть такая книжка, или возьми
учебник акушерства.
«Я выпил лишнее. Она пьет больше меня… Это — фразы из
учебника грамматики».
Дед Аким устроил так, что Клима все-таки приняли в гимназию. Но мальчик считал себя обиженным учителями на экзамене, на переэкзаменовке и был уже предубежден против школы. В первые же дни, после того, как он надел форму гимназиста, Варавка, перелистав
учебники, небрежно отшвырнул их прочь...
— Вы — как гимназисты. Вам кажется, что вы сделали революцию, получили эту смешную вашу Думу и — уже взрослые люди, уже европейцы, уже можете сжечь
учебники, чтоб забыть, чему учились?
Мне казалось, что он нарочно скрывает от меня сказочные тайны, разгаданные им, заставляя меня разрешать их, так же как заставлял решать задачи из
учебника арифметики.
— Кроме того, я беседовала с тобою, когда, уходя от тебя, оставалась одна. Я — честно говорила и за тебя… честнее, чем ты сам мог бы сказать. Да, поверь мне! Ты ведь не очень… храбр. Поэтому ты и сказал, что «любить надо молча». А я хочу говорить, кричать, хочу понять. Ты советовал мне читать «
Учебник акушерства»…
Сказать ли всю истину: по секрету, он даже заготовил на имя известного нашего географа, К. И. Арсеньева, довольно странную резолюцию:"Предоставляется вашему благородию, — писал он, — на будущее время известную вам Византию во всех
учебниках географии числить тако...
Он уже имел порядочные уроки, достал работу у какого-то книгопродавца — перевод
учебника географии.
Владимиров в своем
учебнике уголовного права говорит, что каторжникам о переводе их в разряд исправляющихся объявляется с некоторою торжественностью.
Роясь в
учебниках, я отыскал «Чтение из четырех евангелистов»; а так как книга эта была в числе учебных руководств и знакомство с ней требовалось для экзаменов, то я принялся и за нее наравне с другими
учебниками.
Я чувствовал, что мне недостает чего-то среднего,какого-то связующего звена, и что благодаря этому недостатку самое умеренное требование объяснения, самый легкий вопрос в сторону от текста
учебника поставит меня в тупик.
По части русского языка у нас были только
учебники, то есть грамматика, синтаксис и риторика.
Ни хрестоматии, ни даже басен Крылова не существовало, так что я, в буквальном смысле слова, почти до самого поступления в казенное заведение не знал ни одного русского стиха, кроме тех немногих обрывков, без начала и конца, которые были помещены в
учебнике риторики, в качестве примеров фигур и тропов…
Кроме урочных занятий, которые мне почти никаких усилий не стоили, я, по собственному почину, перечитывал оставшиеся после старших детей
учебники и скоро почти знал наизусть «Краткую всеобщую историю» Кайданова, «Краткую географию» Иванского и проч.
Органическую химию я слушал целый год у А.М.Бутлерова, но совсем не в таких размерах, какие значились в
учебнике Лемана.
Надо было окончательно с первым великопостным колоколом засесть за чтение лекций и
учебников.
Не знаю, в какой степени перевод вышел удачен, но я, переводя и неорганическую и органическую части этого
учебника, должен был создавать русские термины.
Горный инженер был еще молодой малый, холостяк, ходил на лекции и в кабинеты при кафедре минералогии (ее занимал довольно обруселый остзеец профессор Гревингк) и переводил
учебник минералогии.
Русских
учебников не существовало; а немецкий язык он знал недостаточно.
И что же бы случилось? Весьма вероятно, я добился бы кафедры, стал бы составлять недурные
учебники, читал бы, пожалуй, живо и занимательно благодаря моему словесному темпераменту; но истинного ученого из меня (даже и на одну треть такого, как мой первоначальный наставник Бутлеров) не вышло бы. Заложенные в мою природу литературные стремления и склонности пришли бы в конфликт с требованиями, какие наука предъявляет своим истинным сынам.
Политической экономией начинались экзамены. Прочитал я
учебник Горлова и еще две-три книги. Когда-то И.К.Бабст поставил мне в Казани пять с плюсом, и его преподавание было новее и талантливее, чем у Горлова.
А давно ли было, что я являлся к нему с рукописью
учебника по"животно-физиологической химии"? Всего каких-нибудь три-четыре года.
На этом балу я справлял как бы поминки по моей прошлогодней „светской“ жизни. С перехода во второй курс я быстро охладел к выездам и городским знакомствам, и практические занятия химией направили мой интерес в более серьезную сторону. Программа второго курса стала гораздо интереснее. Лекции, лаборатория брали больше времени. И тогда же я задумал переводить немецкий
учебник химии Лемана.
Вся она сводилась к двум
учебникам: Гессе, русского немца, и к переводу неорганической химии француза Реньо.
Я продолжал заниматься наукой, сочинял целый
учебник, ходил в лабораторию, последовательно перешел от специальности химика в область биологических наук, перевел с товарищем целый том"Физиологии"Дондерса, усердно посещал лекции медицинского факультета, даже практиковал как"студент-куратор", ходил на роды и дежурил в акушерской клинике.
Но мне делалось как-то жутко и как бы совестно перед самим собою — как же это я, после семилетнего пребывания в двух университетах (Казани и Дерпте), после того как сравнительно с своими сверстниками отличался интересом к серьезным занятиям (для чего и перешел в Дерпт), после того как изучал специально химию, переводил научные сочинения и даже составлял сам
учебник, а на медицинский факультет перешел из чистой любознательности, и вдруг останусь «не кончившим курса», без всякого звания и всяких «прав»?
Тогда уже вышел его
учебник, составленный очень подробно и набитый изложением разных теорий вменения; моему коллеге Калинину все это довольно-таки туго давалось. И многое приходилось перечитывать по два и по три раза.
У братьев Бакст собирались часто. Там еще раньше я встречался с покойным В.Ковалевским, когда он носил еще форму правоведа. Он поражал, сравнительно со студентами, своей любознательностью, легкостью усвоения всех наук, изумительной памятью, бойкостью диалектики (при детском голосе) и необычайной склонностью участвовать во всяком движении. Он и тогда уже начал какое-то издательское дело, переводил целые
учебники.
По некоторым наукам, например хотя бы по химии, вся литература пособий сводилась к
учебникам Гессе и француза Реньо, и то только по неорганической химии. Языки знал один на тридцать человек, да и то вряд ли. Того, что теперь называют „семинариями“, писания рефератов и прений, и в заводе не было.
Разумеется, это было ново после гимназии; мы слушали лекции, а «не заучивали только параграфы
учебников; но университет не захватывал, да и свободного времени у нас на первом курсе было слишком много.
Множество терминов я пустил впервые в русской печати, и мне некоторым подспорьем служили только
учебники фармакологии, в том числе и перевод Эстерлена — того же доктора Хана — перевод местами очень плохой, с варварскими германизмами и с уродливыми переделками терминов.
И надеялся употребить эти месяцы до мая включительно на усиленное чтение лекций и
учебников; а экзамен сдать вместе с четверокурсниками отделения «административных наук».
Не помню, чтобы у него были какие-нибудь
учебники по теории музыки, оркестровке или гармонии.
В числе моих более близких знакомых французов состоял уже с позапрошлого зимнего сезона приятель Вырубова и русского химика Лугинина — уже очень известный тогда в парижских интеллигентных сферах профессор Медицинской школы по кафедре химии Альфред Наке. О нем я и раньше знал, как об авторе прекрасного
учебника, который очень ценился и у нас. Вырубов быт уже с ним давно в приятельских отношениях, когда я познакомился с Наке.
До того, кроме Кетчера (когда я бывал у него по делу издания моего
учебника, еще дерптским студентом), я не имел еще связей ни в том, ни в другом мире.
Но я получил кандидатский диплом уже в январе 1862 года на пергаменте, что стоило шесть рублей, с пропиской всех наук, из которых получил такие-то отметки, и за подписью исправляющего должность ректора, профессора Воскресенского. Когда-то, дерптским студентом, я являлся к нему с рекомендательным письмом от моего наставника Карла Шмидта по поводу сделанного мною перевода
учебника Лемана.
Мой
учебник (первую его часть) весьма одобрил тогдашний профессор химии Лясковский, к которому я привез письмо от Карла Шмидта. Мне и теперь кажется курьезным, что студент задумал целый
учебник"собственного сочинения", и самая существенная часть его — первая, удостоилась лестной рекомендации от авторитетного профессора.
Первая поездка — исключительно в Петербург — пришлась на ближайшую летнюю вакацию. Перевод
учебника химии Лемана я уже приготовил к печати. Переписал мне его мой сожитель по квартире З-ч, у которого случилась пистолетная дуэль с другим моим спутником Зариным, уже превратившимся в бурша. З-ч стал сильно хандрить в Дерпте, и я его уговаривал перейти обратно в какой-нибудь русский университет, что он и сделал, перебравшись в Москву, где и кончил по медицинскому факультету.
Из-за издания моего
учебника попал я к Кетчеру, и сношения с ним затянулись на несколько сезонов. Не один год на задней странице обертки сочинений Белинского стояло неизменно:"Печатается: Руководство к животно-физиологической химии. Петра Боборыкина".
Я купил эту книгу и всю ее проконспектировал в свою записную книжку, дополнив конспект кое-чем из
учебников.
Я поспешил домой якобы за шприцем, чтобы впрыснуть больному камфару, и стал просматривать в
учебнике главу о тифе.
С тяжелым чувством перечитывал я главу об этой болезни в
учебнике Штрюмпеля: «Причины несахарного мочеизнурения еще совершенно темны…
В клиниках, на теоретических лекциях, на вскрытиях, в
учебниках — везде было то же самое.
Пришлось отложить в сторону большие, «серьезные» руководства и взяться за книги вроде «Ухода за больными» Бильрота —
учебника, предназначенного для сестер милосердия.
Увы, совершенно верно! Для меня это было очень неожиданно… Я, может быть, поступил легкомысленно, обещав с самого начала быстрое излечение;
учебники мои оговаривались, что иногда салициловый натр остается при ревматизме недействительным, но чтоб, раз начавшись, действие его ни с того ни с сего способно было прекратиться, — этого я совершенно не предполагал. Книги не могли излагать дела иначе, как схематически, но мог ли и я, руководствовавшийся исключительно книгами, быть несхематичным?
Единственно, на что указывал
учебник, был отек гортани вследствие воспаления черпаловидных хрящей.